—Казарян, помоги подобрать лейтенанта!
Город, в котором жила семья Кряжева, почти рядом. Он не был занят врагом, но бои — Яков знал из газет — уже шли за него две недели. Тем не менее Яков послал Марге письмо, в котором сообщил о гибели мужа, о том, как он смело сражался с врагом и пал смертью храбрых, и на следующий день был похоронен в братской могиле восточнее деревни Чащино. Письмо было небольшое, в нем не было ни громких слов, ни слов сожаления, в нем была только горькая, суровая правда о погибшем командире, и в конце — небольшая приписка:
«Мужайтесь, дорогая Марга, ваш муж погиб за правое дело, и мы клянемся отомстить врагу».
Весь день Яков не расставался с мыслью о папаше. Вот он лежит у речки, неловко подвернув под себя руку. Обнаженная голова касается тонкого, хрупкого осеннего ледка. Глаза немного приоткрыты и смотрят удивленно. Черные прямые волосы чуть-чуть шевелит низовой, идущий вдоль оврага ветерок, — кажется, папаша был живой, он только на минуту прилег и задремал. Яков снял с него планшет, достал бумаги, и среди них увидел фотографию — с нее глядела красивая смуглая молодая женщина с умными, немного грустными глазами. И на обороте — надпись: «Милая Марга. Дорогая Маргочка! Незабываемая Маргуша! Любимая Мара!» Столбик, написанный разными карандашами и, очевидно, в разное   время,   спускался    вниз, и, словно
своеобразная летопись, открывал душу этого на вид сурового, молчаливого человека.
«Как он любил ее!» — подумал Яков и, достав из кармана гимнастерки фотографию Елены, задумался, а потом, как и папаша, на обороте сделал первую над-пись: «Милая Леночка, целую много, много раз», — и положил обе карточки вместе с комсомольским билетом обратно в карман.
На непаханом поле лежали убитые. Тут были и немецкие солдаты, и русские. Больше немецкие. Они лежали в самых необыкновенных позах, то навзничь, то скорчившись, схватившись рукой за живот, то ткнувшись головой в борозду, но у всех было одно общее — все они лежали сейчас головами не на восток, а на запад: вражеские солдаты, поспешно убегая, не могли уйти от возмездия, наши — несли это возмездие, как должное, храбро погибали, веря, что победу донесут их товарищи. И тут же расхаживали вороны, как попы в черных рясах; они расхаживали так деловито, словно не человек был здесь на поле хозяином, а они, эти большие черные и нивесть откуда взявшиеся хмурые птицы. Якову вспомнились другие птицы, белые, как принаряженные девушки в летний праздник, вспоминались чайки, каждый год, почти в одно и то же время, слетавшиеся на огоньковские озера. А как только отчим выезжал в поле, они опускались на свежую борозду. Издали казалось, что он выворачивал из земли белые камни, а когда Яша, неся отчиму завтрак, бежал босиком по мягкой свежей пахоте, эти камни оживали, поднимались в голубое небо и, сделав залет, вдруг с пронзительным криком опускались над самой головой мальчика, словно хотели схватить его за кепчонку. Он сжимал узелок в руке, а другую руку поднимал над головой, будто хотел поймать за крыло эту назойливую, по-девичьи нарядную птицу. «Вестники весны! Когда же снова услышу вас, увижу дымящуюся весенним теплом свежую борозду, родной дом, милую Лену?» — сжимая винтовку, ду мал Яков. — «Позади Чащино, а там — дальше и дальше...»